ff418c57

 

 

Глава  33    ( Книга 3 )                                          

 

   Когда два дня спустя явился Мак-Миллан, Клайд все  еще  был  угнетен  и

подавлен; это не укрылось от Мак-Миллана, и он захотел узнать  причину.  В

их последние встречи Клайд своим поведением дал ему право думать, что хотя

не все его поучения воспринимаются так горячо, как хотелось бы, но все  же

Клайд мало-помалу начинает проникаться теми религиозными  идеями,  которые

он пытался ему внушить. Казалось, он  сумел  довести  до  сознания  Клайда

мысль, что не следует предаваться унынию и отчаянию.  Как!  Разве  путь  к

благодати господней не открыт для вас? Тот, кто ищет и находит господа,  -

а кто ищет, тот находит, - не ведает печали, но лишь радость. "Узнаем, что

пребывали в нем, он же в нас, ибо он уделил нам от духа своего". Таков был

смысл всех его поучений и цитат, и вот  наконец  через  две  недели  после

письма Сондры, все еще находясь под тем тяжелым впечатлением, которое  это

письмо  на  него  произвело,  Клайд  попросил  Мак-Миллана  похлопотать  у

начальника тюрьмы, чтобы им разрешили  уединиться  в  какой-нибудь  другой

камере, подальше от этой части тюрьмы, где, казалось Клайду,  самые  стены

пропитаны были его тяжелыми мыслями, и там он, Клайд, хочет  поговорить  с

ним и просить его совета. По-видимому, сказал  он  Мак-Миллану,  он  не  в

состоянии сам решить, как  велика  его  ответственность  за  все  то,  что

произошло в его жизни в последнее время, и именно потому не может  обрести

тот душевный покой, о котором так много  говорит  преподобный  Мак-Миллан.

Может быть... может быть, он заблуждается в чем-то основном. Одним словом,

он хотел бы  обсудить  с  Мак-Милланом  все  подробности  преступления,  в

котором его обвиняют, и выяснить, нет ли ошибки в том, как он сам ко всему

этому относится. У него возникли кое-какие сомнения. И Мак-Миллан,  сильно

взволнованный, - это ли не духовная победа, это ли  не  вознаграждение  за

веру и благочестие! -  поспешил  к  начальнику  тюрьмы,  который  рад  был

содействовать такой благой цели и тут же разрешил ему свидание с Клайдом в

одной  из  камер  старого  Дома  смерти  на  неограниченное  время  и  без

надзирателя, только с охраной в коридоре.

   И Клайд рассказал Мак-Миллану всю историю своих отношений с Робертой  и

Сондрой. О том, что было известно из судебных отчетов, он только упомянул,

не касаясь, впрочем аргументов защиты,  истории  с  душевным  переломом  и

прочего; затем более подробно остановился на роковом эпизоде в  лодке.  Он

хотел бы узнать мнение преподобного Мак-Миллана: виновен ли он, раз у него

был такой замысел, и, следовательно, вначале было такое намерение?  А  тут

еще его безумное увлечение Сондрой,  все  мечты  о  будущем,  связанные  с

нею... значит, его действительно нужно считать  убийцей?  Он  задает  этот

вопрос, потому что вот так на самом деле все и было - именно так, а не как

выходило из показаний на суде. Это все  неправда,  будто  у  него  в  душе

произошел перелом. Адвокаты придумали  это  для  его  защиты,  потому  что

считали его невиновным и  думали,  что  так  легче  всего  будет  добиться

оправдания. Но это неправда. И насчет того, что он думал и чувствовал  там

в лодке, перед тем как Роберта встала и шагнула к нему, и после, - тут  он

тоже сказал неправду, верней, не всю правду. Тот случайный  удар,  который

он нанес... очень хотелось бы разобраться во  всем,  что  связано  с  этим

ударом, потому что это мешает его попыткам религиозного просветления,  его

желанию с чистой совестью предстать перед творцом. (Он не упомянул, что до

сих пор это его мало беспокоило.) Но сам он еще не  вполне  разобрался  во

всем этом. Даже сейчас тут для него много сомнительного и непонятного.  На

суде он сказал, что не чувствовал к ней злобы, что у него в душе произошел

перелом. Но никакого перелома не было. На самом деле за минуту перед  тем,

как она встала, чтоб  подойти  к  нему,  им  овладело  какое-то  странное,

смутное состояние - что-то похожее на транс или столбняк, так  ему  теперь

кажется, - а чем оно было вызвано, он и сам не знает. Тогда - нет, потом -

он думал, что, может быть, ему вдруг стало жаль Роберту или стыдно за свою

жестокость. А с другой стороны, была и злоба, и даже  ненависть,  ибо  она

хотела заставить его сделать то, чего он не хотел. И третье  -  правда,  в

этом он не уверен (он столько думал об этом, а  все-таки  до  сих  пор  не

уверен) -  был  еще,  может  быть,  и  страх  перед  последствиями  такого

злодеяния, хотя сейчас ему кажется, будто  в  ту  минуту  он  думал  не  о

последствиях, а лишь о своей неспособности совершить задуманное  и  злился

на себя за эту слабость.

   Но когда он ударил ее, - нечаянно ударил в то мгновение, как она встала

с места и шагнула к нему, - может быть,  тут  бессознательно  сказалась  и

злоба на нее за то, что она хочет к нему подойти. И может быть - наверняка

он этого и сейчас не знает, - но, может быть, именно потому удар получился

такой сильный. Так, во всяком случае, он подумал потом.  Но  верно  и  то,

что, вставая, он хотел ей помочь, несмотря на свою ненависть. В ту  минуту

он пожалел, что ударил ее. Однако, когда лодка  перевернулась  и  они  оба

очутились в воде и она стала захлебываться, у него сразу мелькнула  мысль:

"Пусть". Потому что это был случай от нее  избавиться.  Да,  у  него  была

такая мысль. Но не надо забывать, - и  это  особенно  подчеркивали  мистер

Белнеп и мистер Джефсон, - что все это время он  был  одержим  страстью  к

мисс Х и что это была главная причина всего случившегося.  Так  вот,  если

принять во внимание все, как было, с начала до конца, - и то, что хоть  он

ударил Роберту и нечаянно, а все-таки со зла, так как был зол на нее за ее

упрямство - да, был, - и то, что потом он  не  стал  спасать  ее  (он  сам

сейчас  честно  старается  это  подчеркнуть),  -  думает  ли   преподобный

Мак-Миллан, что он все-таки повинен в убийстве, что он  совершил  смертный

грех, кровавое преступление и по совести и по  закону  заслуживает  казни?

Да? Он хотел бы знать это ради собственного спокойствия, чтоб  можно  было

хотя бы молиться.

   Преподобный Мак-Миллан слушал  все  это,  глубоко  потрясенный,  -  еще

никогда в жизни он не стоял перед необходимостью решать  такую  сложную  и

необычную задачу, а кроме того, доверие и уважение Клайда налагало на него

огромную ответственность. Он сидел не шевелясь,  погруженный  в  глубокое,

печальное, почти болезненное раздумье:  слишком  серьезным  и  важным  был

ответ, которого от него ждали, ответ, в  котором  Клайд  надеялся  обрести

земной и душевный покой. А преподобный Мак-Миллан был  слишком  ошеломлен,

чтобы так быстро найти нужный ответ.

   - Клайд, значит, до того как вы сели с нею в лодку, ваше настроение  не

изменилось, - я хочу сказать, ваше намерение ее... ее...

   Лицо у преподобного Мак-Миллана осунулось и побледнело. Глаза  смотрели

печально. Он только что выслушал грустную и страшную повесть -  нехорошую,

жестокую  повесть,  полную  мучительного  самобичевания.  Этот  мальчик...

значит,   в   самом   деле...   Страстная,   беспокойная   душа,   которая

взбунтовалась, потому что ей не хватало многого, чего  никогда  не  жаждал

преподобный Мак-Миллан. И, взбунтовавшись, впала в смертный  грех  и  была

осуждена погибнуть. Сердце преподобного Мак-Миллана сжималось от  жалости,

а в мыслях царило смятение.

   - Нет, не изменилось, - ответил Клайд.

   - И вы сердились на себя, говорите вы, за то, что не  находили  в  себе

сил свершить задуманное?

   - Да, это тоже было. Но я и жалел Роберту, понимаете? А может быть, еще

и боялся. Я сам сейчас точно не знаю. Может быть, да, а может быть, и нет.

   Преподобный Мак-Миллан  покачал  головой.  Так  странно  все  это!  Так

неопределенно! Так дурно! И все же...

   - Но в то же время, если я вас верно понял, вы сердились и  на  нее  за

то, что она довела вас до такого положения?

   - Да.

   - Заставила вас разрешать столь мучительную задачу?

   - Да.

   Мак-Миллан огорченно поцокал языком.

   - И тогда вам захотелось ее ударить?

   - Да, захотелось.

   - Но вы не смогли?

   - Не смог.

   - Да будет благословенна милость божия. Но в этом ударе, который вы  ей

нанесли, - нечаянно, как вы говорите, - сказалась все же ваша злоба против

нее. И потому удар вышел такой... такой сильный. Вы не хотели, чтобы она к

вам приближалась?

   - Не хотел. По крайней мере так мне теперь кажется. Я не могу сказать с

уверенностью. Может быть, я был немножко не в себе. То есть...  ну,  очень

взволнован... почти болен. Я... я...

   Клайд сидел перед ним, в тюремной  полосатой  одежде,  остриженный  под

машинку, и силился честно и беспристрастно представить все, как  оно  было

на самом деле, ужасаясь, что ему не удается даже  для  самого  себя  точно

установить, виновен он или не виновен. Да или нет?

   И  преподобный  Мак-Миллан,  сам  крайне  взволнованный,   мог   только

пробормотать:

   - "Широки  врата  и  просторен  путь,  ведущий  к  погибели".  -  Потом

прибавил: - Но вы встали, чтобы прийти ей на помощь?

   - Да, потом я встал. Я хотел  подхватить  ее,  когда  увидел,  что  она

падает. Оттого и опрокинулась лодка.

   - Это верно, что вы хотели ее подхватить?

   - Не знаю. В ту минуту, по-моему, хотел. Во всяком случае,  я  пожалел,

что так вышло.

   - Но можете ли вы сказать точно и определенно, как перед богом, что  вы

пожалели об этом и что в ту минуту вы хотели ее спасти?

   - Знаете, все произошло так быстро,  -  начал  Клайд  нервно,  почти  с

отчаянием в голосе, - я просто боюсь утверждать. Нет,  я  не  уверен,  что

пожалел очень сильно. Нет. Честное слово, я теперь сам не знаю. Иногда мне

кажется: да, пожалуй, а иногда я сомневаюсь.  Но  когда  ома  исчезла  под

водой, а я выплыл на берег, тут я пожалел... немножко. Но была и радость -

понимаете, ведь  я  почувствовал,  что  свободен...  и  страх  тоже...  Вы

понимаете...

   - Да, да, я понимаю. Вы думали об этой мисс  X.  Но  раньше,  когда  вы

только увидели, что она тонет...

   - Тогда - нет.

   - Вам не хотелось спасти ее?

   - Нет.

   - Вам не было тяжело? Не было стыдно?

   - Стыдно - да, пожалуй. Может быть, и тяжело тоже. Я понимал,  что  все

это ужасно. Я это чувствовал. Но все-таки... понимаете...

   - Да, да, конечно. Эта мисс X. Вам хотелось вырваться.

   - Да... но главное, я испугался, и мне не хотелось помогать ей.

   - Понятно, понятно... Наверно, вы думали о том, что, если  она  утонет,

вы сможете уйти к мисс X. Об этом вы думали?

   Губы преподобного Мак-Миллана плотно и скорбно сжались.

   - Да.

   - Сын мой! Сын мой! Значит, вы совершили убийство в сердце своем!

   - Да, вы правы, - задумчиво сказал Клайд. - Я уже и сам пришел к мысли,

что это было именно так.

   Преподобный Мак-Миллан помедлил, потом, чтобы  укрепить  свой  дух  для

непосильной задачи, стал молиться - безмолвно, про себя:  "Отче  наш,  иже

еси на небеси - да святится имя твое, да приидет царствие твое,  да  будет

воля твоя - яко на небеси и на земли". Потом вышел из своей неподвижности.

   - Послушайте меня, Клайд. Нет Греха  слишком  большого  для  милосердия

божьего. Я твердо знаю это. Он сына своего  послал  смертью  искупить  зло

мира. Он простит и ваш грех, если только вы покаетесь.  Но  этот  замысел!

Этот ваш поступок! Многое вам надо замаливать, сын мой, очень многое!  Ибо

в глазах господа, боюсь я... да... Но все же... Я  буду  молиться  о  том,

чтобы господь просветил меня  и  наставил.  То,  что  вы  рассказали  мне,

странно и страшно. На это можно смотреть  по-разному.  Может  быть...  но,

впрочем, молитесь. Молитесь здесь,  со  мною,  о  ниспослании  света  очам

нашим.

   Он склонил голову и несколько минут сидел молча, и Клайд, тоже молча, а

сомнении и нерешительности, сидел рядом с ним. Потом Мак-Миллан начал:

   - О господи, не отринь меня в ярости твоей и не покарай во гневе твоем.

Помилуй меня, господи, ибо я слаб... Исцели меня в моем  стыде  и  печали,

ибо душа моя изранена и темна пред очами твоими. Изгони нечестие из сердца

моего. Осени меня, господи, праведностью твоею. Изгони нечестие из  сердца

моего и забудь о нем.

   Клайд сидел, опустив голову, - тихо,  совсем  тихо.  Теперь  и  он  был

потрясен и полон скорби. Да, видно, он  совершил  большой  грех.  Большой,

тяжкий грех! И все же... Но тут преподобный Мак-Миллан умолк  и  встал,  и

Клайд тоже поспешил встать.

   - Мне пора, - сказал Мак-Миллан. -  Я  должен  помолиться...  подумать.

Все, что вы рассказали, смутило и взволновало меня. Видит бог, это так.  А

вы - вы, сын мой, ступайте к себе и продолжайте  молиться  в  одиночестве.

Кайтесь. На коленях просите господа о прощении, и он услышит вас. Да,  да.

Услышит. А завтра - или как только я почувствую себя  готовым  -  я  опять

приду. Но не отчаивайтесь. Молитесь и молитесь, ибо  только  в  молитве  и

покаянии - спасение. Уповайте на могущество того, кто весь  мир  держит  в

деснице своей. Его могущество и милосердие сулят вам прощение и  мир  душе

вашей. Истинно так.

   Он  постучал  в  решетку  кольцом  ключа,  который  держал  в  руке,  и

надзиратель, шагавший по коридору, сейчас же подошел.

   Преподобный Мак-Миллан проводил Клайда до его камеры и постоял,  покуда

его вновь запирали в эту тесную клетку; потом простился и вышел. Все,  что

он услышал сегодня, тяжелым камнем лежало у него на душе. А Клайд  остался

со своими размышлениями обо всем сказанном и о том, как это  отразится  на

Мак-Миллане и на нем самом. Его новый  друг  был  так  подавлен.  С  каким

ужасом и болью он выслушал все это! Неужели же он, Клайд, действительно  и

безоговорочно виновен? Действительно и безоговорочно заслуживает смерти за

свою вину? Может ли быть, чтобы преподобный Мак-Миллан решил  именно  так?

Несмотря на всю свою кротость и милосердие?

   Прошла неделя, - за эту неделю преподобный Мак-Миллан, под впечатлением

видимого раскаяния Клайда и всех осложняющих и  смягчающих  обстоятельств,

на которые тот ему указывал, еще и еще раз тщательно продумал нравственную

сторону дела, - и вот он вновь у двери его; камеры. Но он пришел лишь  для

того, чтобы сказать, что, даже  со  всей  снисходительностью  рассматривая

факты, как их наконец правдиво обрисовал Клайд, он не может снять с Клайда

вину - непосредственную или косвенную. Он замышлял убить Роберту - не  так

ли? Он не пытался спасти ее, когда мог это сделать. Он желал ей  смерти  и

не испытывал потом сожаления. В  ударе,  который  опрокинул  лодку,  нашла

выход его злоба. И даже к  чувствам,  помешавшим  ему  нанести  этот  удар

сознательно,  тоже  примешивалась  злоба.  То,  что   он   замыслил   свое

преступление, пленившись красотой и  высоким  положением  мисс  X,  и  что

Роберта, после их беззаконной связи, настаивала, чтобы он женился на  ней,

-  не  может  служить  ему   оправданием;   напротив,   это   лишь   новые

доказательства его греховности я преступности перед людьми. Грешен  он  во

многом и перед господом. В ту страшную пору  он,  увы,  являл  собою  лишь

сочетание корысти, беззаконных желаний и блуда - всех тех пороков, которые

бичевал апостол Павел. И так продолжалось без изменений до  самого  конца,

пока его не арестовали. Он не раскаялся даже на  Медвежьем  озере,  где  у

него было достаточно времени для размышлений. И,  кроме  всего,  разве  не

усугублял он свою вину с начала  и  до  конца  заведомой  и  злонамеренной

ложью? Истинно так.

   С другой стороны, без  сомнения,  послать  его  на  электрический  стул

сейчас, когда он впервые, но так явно обнаружил признаки раскаяния,  когда

он только-только начал понимать весь ужас содеянного,  не  значит  ли  это

помножить преступление  на  преступление,  причем  преступником  в  данном

случае явилось бы государство? Подобно начальнику тюрьмы и многим  другим,

Мак-Миллан был противником смертной казни, считая, что разумнее заставлять

правонарушителя в той или иной форме служить государству. Но тем не  менее

он должен был признать, что Клайд - далеко не безвинно осужденный. Сколько

он ни думал и как бы ни хотел найти оправдание в своей душе, но  разве  не

был Клайд на самом деле виновен?

   Напрасно Мак-Миллан указывал Клайду, что его пробудившееся нравственное

и духовное самосознание делает его более совершенным, более пригодным  для

жизни и деятельности, чем прежде. Клайд чувствовал, что он одинок. Не было

на свете человека, который бы в него верил. Никого. Ни  единого  человека,

который в его бессвязных  и  противоречивых  действиях  перед  катастрофой

усмотрел бы что-либо, кроме тягчайшего преступления. И все  же...  все  же

(наперекор Сондре, и  преподобному  Мак-Миллану,  и  всему  миру,  включая

Мейсона, присяжных в Бриджбурге и апелляционный  суд  в  Олбани,  если  он

оставит в силе решение бриджбургских присяжных) в глубине  его  души  жило

чувство, что он не так виноват, как всем им, по-видимому, кажется. В конце

концов ведь их не мучили, как мучила его Роберта своим упорным стремлением

выйти за него замуж и тем испортить ему жизнь.  Их  не  жгла  неистребимая

страсть к Сондре, к воплощению сказочной мечты. Они не изведали всех мук и

унижений его несчастного детства, им не приходилось  петь  и  молиться  на

улице, сгорая со стыда, когда вся  душа,  все  существо  рвалось  к  иной,

лучшей доле. Кто из всех этих людей, включая и его мать, смеет судить его,

не зная, какие нравственные, телесные и душевные муки он  успел  пережить?

Даже сейчас, мысленно переживая все это вновь, он так же  остро  чувствует

боль этих страданий. Хотя факты все  против  него  и  хотя  нет  человека,

который не считал бы его виновным, что-то в глубине  его  существа  громко

протестует против этого, так что даже сам он порой удивляется. Но ведь вот

преподобный Мак-Миллан -  такой  справедливый,  хороший  и  добросердечный

человек. Конечно, он лучше, чем сам Клайд, способен видеть и  оценить  все

происшедшее... Так временами твердое сознание своей невиновности сменялось

в нем мучительными сомнениями.

   Ах, эти противоречивые, запутанные, мучительные мысли!! Неужели ему так

и не удастся ясно - раз и навсегда - понять все это?

   Так и не может Клайд найти истинное утешение в привязанности, дружбе  и

вере такой чистой и любящей  души,  как  преподобный  Мак-Миллан,  или  во

всемогущем и всемилостивом  боге,  чьим  посланцем  он  является.  Что  же

все-таки делать? Где взять  слова  для  молитвы,  проникновенной,  чистой,

смиренной?  И,  следуя  настояниям  преподобного  Данкена,  увидевшего   в

исповеди Клайда доказательство полного его  обращения  к  богу,  он  снова

листает указанные ему страницы, читает и перечитывает уже хорошо  знакомые

псалмы, надеясь, что они вдохновят  его  на  раскаяние  -  залог  покоя  и

твердости духа, которых он так жаждет в эти долгие  томительные  часы.  Но

вдохновение не приходит.

   Так миновало еще четыре месяца. А по истечении этого  срока,  в  январе

19.. года  апелляционный  суд  в  составе  Кинкэйда,  Бриггса,  Трумэна  и

Добшутера,  рассмотрев  дело  (по  докладу   Дж.Фулхэма,   резюмировавшего

материалы Белнепа  и  Джефсона),  признал  Клайда  виновным  и  постановил

оставить в силе приговор суда присяжных округа Катараки и привести таковой

в исполнение  в  один  из  дней  недели,  начинающейся  двадцать  третьего

февраля, то есть через полтора месяца. В постановлении говорилось:

   "Мы учитываем, что обвинение основывается  исключительно  на  косвенных

уликах, и единственный очевидец отрицает, что смерть  явилась  результатом

преступления. Но представитель обвинения в соответствии с самыми  строгими

требованиями, предъявляемыми к этому виду обвинений,  весьма  тщательно  и

умело собрал огромный  материал  в  виде  косвенных  улик  и  показаний  и

представил его суду на предмет правильного решения  вопроса  о  виновности

подсудимого.

   Можно было бы считать,  что  некоторые  факты,  взятые  в  отдельности,

являются спорными ввиду недостаточности или противоречивости  улик  и  что

некоторые обстоятельства допускают толкование в пользу подсудимого. Защита

весьма талантливо пыталась отстаивать эту точку зрения.

   Но, будучи рассмотрены в общей связи, факты  представляют  собой  столь

убедительное доказательство виновности, что мы не можем  опровергнуть  его

никаким логическим рассуждением  и  вынуждены  заявить,  что  приговор  не

только не находится в противоречии с данными следствия и  суда  и  с  теми

выводами,  которые  надлежит  из  них  сделать,  но,  напротив,  полностью

таковыми оправдывается.  Решение  низшей  судебной  инстанции  единогласно

подтверждается".

   Мак-Миллан услышал об этом в Сиракузах и немедленно поспешил к  Клайду,

чтобы в час официального объявления результатов апелляции  быть  с  ним  и

духовно поддержать его, ибо он был убежден, что лишь господь -  постоянная

и вездесущая опора  наша  в  тяжелую  минуту  -  может  дать  Клайду  силы

перенести этот удар. Но, к глубокому его облегчению, оказалось, что  Клайд

еще ни о чем не подозревает, так как в подобных случаях решение  объявляли

осужденным, только когда прибывало распоряжение о казни.

   После сердечной и вдохновенной беседы, в  которой  Мак-Миллан  приводил

слова Матфея, Павла и Иоанна о бренности мира сего и об истинных  радостях

будущего, Клайд должен был выслушать от своего друга известие о  том,  что

суд решил дело не в его пользу. Правда, Мак-Миллан тут же упомянул, что он

и еще ряд лиц, на которых он рассчитывал повлиять, обратятся с прошением к

губернатору штата, но  это  означало,  что,  если  губернатор  не  захочет

вмешаться, через полтора месяца Клайд умрет. Но наконец эти страшные слова

были произнесены, и Мак-Миллан продолжал говорить о вере  -  о  прибежище,

которое человек обретает в милосердии и мудрости божией, - а  Клайд  стоял

перед ним, выпрямившись, и взгляд его  был  твердым  и  мужественным,  как

никогда за всю его короткую и бурную жизнь.

   "Итак, они решили против меня. Значит, все-таки я войду в ту дверь, как

многие другие. И для меня опустят занавески перед камерами. И меня поведут

в старый Дом смерти и потом по узкому коридору назад,  и  я,  как  другие,

скажу что-нибудь на прощание, перед тем как  войти.  А  потом  и  меня  не

станет".  Он  словно  перебирал  в  памяти  все  подробности  процедуры  -

подробности, которые так хорошо были  ему  знакомы,  -  только  сейчас  он

впервые переживал их, зная, что все это произойдет с  ним  самим.  Сейчас,

уже выслушав роковое известие во всей его грозной и словно гипнотизирующей

силе,  он  не  чувствовал  себя  подавленным  и  ослабевшим,  как  ожидал.

Напротив,  к  своему  удивлению,  он  сосредоточенно  и  внешне   спокойно

размышлял о том, как теперь поступать, что говорить.

   Повторить молитву, которую прочитал преподобный Данкен Мак-Миллан.  Да,

конечно. Даже с радостью. Но все же...

   В своем мгновенном оцепенении он не  заметил,  что  преподобный  Данкен

шепчет:

   - Только не думайте, что это уже конец. В  январе  приступает  к  своим

обязанностям новый губернатор. Говорят, это очень умный и добрый  человек.

У  меня  есть  знакомые,  которые  хорошо  знают  его,  и  я   рассчитываю

отправиться к нему лично, заручившись письмами от людей, которые его знают

и которые напишут на основании моих слов.

   Но по глазам Клайда и по  его  ответу  Мак-Миллан  понял,  что  тот  не

слушал.

   - Мать... Надо, чтобы кто-нибудь телеграфировал матери. Ей будет  очень

тяжело. - И потом: - Наверно, они не  согласились,  что  было  неправильно

читать те письма полностью, да? А я надеялся, что согласятся.

   Он думал о Николсоне.

   - Не беспокойтесь, Клайд, - отвечал измученный, опечаленный Мак-Миллан;

ему сейчас больше всего хотелось не говорить, а обнять Клайда,  приласкать

и утешить его. - Вашей матушке я уже телеграфировал. А что касается самого

решения, я сейчас же повидаюсь с вашими адвокатами. И потом, я уже  сказал

вам, я сам поеду к губернатору. Он из новых людей, вот что важно.

   И снова он повторил все то, чего Клайд в первый раз не услышал.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru